Аршил Горки: Армянский иммигрант и его американская страсть

В 1920 году молодой армянский художник по имени Восданиг Манук Адоян эмигрировал в США, спасаясь от Геноцида армян. Четыре года он прожил у родственников в Массачусетсе, а затем перебрался в Нью-Йорк и взял себе новое имя — Аршил Горки — в честь знаменитого русского писателя Максима Горького.

Новая книга «Arshile Gorky: New York City», под редакцией Бена Истхэма, рассказывает о творческой эволюции Горки на фоне Нью-Йорка как Мекки модернистского искусства, балансирующего между сюрреализмом и абстрактным экспрессионизмом. В издании писатели и искусствоведы исследуют манхэттенский период художника, а Адам Гопник в эссе «Горки снова» размышляет о том, как в картинах Горки сплетаются время и пространство. Здесь он предлагает взглянуть на важнейший двойной портрет и опыт Горки как армянского иммигранта в Америке.

Art Newspaper  приводит отрывок из книги Arshile Gorky: New York City

«Что объединяло Аршила Горки и других великих иммигрантов-наблюдателей Америки, так это то, что каждый из них преследовал свою страсть в современном понимании — творил вопреки законам коммерции — и проходил через страсть в древнегреческом смысле, через боль и испытание, которые находили разрешение в искусстве и даровали им, пожалуй, единственное подобие бессмертия, доступное художнику, — место в коллективной памяти. В своём последнем интервью [1948] Горки вновь называет себя русским, но при этом и «ранним американцем», который, по словам интервьюера, «не любит, когда его называют иностранцем, и считает себя скорее одним из первых поселенцев — ведь он способен куда глубже ценить преимущества жизни в Америке, чем те, кто родился здесь по “счастливой случайности”».

В судьбе Горки чувствуешь типичную иммигрантскую тоску: желание восстановить и сохранить вкусы, запахи и формы утраченного, более насыщенного и неприглаженного прошлого — и при этом вдохнуть в него жизнь в масштабе и амбициях американской реальности.

Масштаб сам по себе становится важнейшим способом ассимиляции: «сделай это по-крупному — и ты сделал это по-американски». Если кличем Сезанна было «полностью переписать Пуссена с натуры», то Горки (вместе с [Виллемом] де Кунингом) мечтал перенести ремесленный, многослойный, неровный колорит старого мира — мир, вылепленный, по его собственным словам, из формы абрикосов и хлеба пекаря — в пейзаж широких обобщений и безграничных горизонтов.

И потому мы вновь и вновь возвращаемся к ключевой, родоначальной картине Горки — шедевру иммигрантского, а значит и американского опыта: «Художник и его мать» (ок. 1926–36). Взяв за основу парадное фото, Горки переписывал его больше десяти лет — оно стало фундаментом всего его искусства.

Мы видим мальчика и мать и знаем, что она умрёт — немыслимо — от голода на его руках во время [армянского] Геноцида и больше никогда не увидит своего сына. Этот образ так остро живёт в нашем сознании, сколько бы раз мы к нему ни возвращались: он не иллюстрация, а икона, часть ускользающего сегодня повествования о потерях, которые могут быть искуплены возможностью.

Из голода и гонений, из сдержанной торжественности старого мира рождается — после долгого пути — энергия и надежда. А вместе с надеждой — неутихающая тоска по ушедшему миру и потребность запечатлеть всё, что случилось между отъездом и картиной. Люди Горки — это целая череда страстных паломничеств и невозможных возвращений, художники, которые, несмотря на кажущуюся порой абсурдность, боролись с невообразимыми трудностями, чтобы дать своим образом жизнь.

Последние слова Горки, написанные перед его мучительно продуманным самоубийством [он покончил с собой в 1948], — «прощайте, мои любимые» (в одном из вариантов) — были и криком сердца человека, безмерно любившего своих дочерей, и литературной отсылкой к строке, приписываемой русскому поэту и драматургу Александру Пушкину, который написал её перед гибелью на дуэли.

Проклятие истории и надежда на обновление, старое и новое, переплетённые в боли. Все художники умирают на дуэли — возможно, на дуэли таланта с миром. Мы чтим их не тем, что возвращаем их в историю, а тем, что помним: всё, что мы зовём историей, — это то, что они сделали. А сделали они всё, что могли».