Полвека в составе Национального филармонического оркестра Армении: история арфистки Жанны Ованнисян  

Пять десятилетий на одной сцене, тысячи концертов, встречи с выдающимися дирижёрами и музыкантами и инструмент, который когда-то пугал её своими размерами. Заслуженная артистка Армении, концертмейстер Национального филармонического оркестра Жанна Ованнисян посвятила оркестру полвека своей жизни. В интервью NEWS.am STYLE Жанна рассказала о детстве в музыкальном Тбилиси, неожиданной встрече с Арамом Хачатуряном, переезде в Ереван, выборе между сольной карьерой и оркестром, а также о курьёзах, которые случаются на сцене даже во время исполнения Шостаковича.

«Помимо музыкального образования, я ещё и физик. Да-да, не удивляйтесь»

Я родилась и выросла в Тбилиси, в районе Авлабари. Мой отец происходил из рода Нар-Доса. Писатель Нар-Дос, настоящее имя которого Микаел Ованнисян, был братом моего дедушки.

Мои родители не были профессиональными музыкантами. По специальности они были архитекторами, однако отец, будучи музыкантом-самоучкой, играл на духовых и национальных инструментах, а также на фортепиано. Мама играла на скрипке.

Когда к нам домой приходили родственники и друзья, все вместе играли, пели, танцевали. Музыка звучала и во дворе нашего дома, и по всей округе — соседи тоже играли и пели. В моём детстве музыка была буквально повсюду. Поэтому я росла в настоящей музыкальной атмосфере.

Надо сказать, что в советские годы было очень распространено отдавать детей в музыкальные школы. Когда родители решили, что и мне пора получать музыкальное образование, отец сказал: «Я знаю, что ты выбрала фортепиано, но знаешь ли ты, что есть и другие интересные инструменты? Познакомься с ними, а потом выберешь».

Я познакомилась — и в итоге мы выбрали арфу. Но, если честно, это был скорее выбор отца, чем мой собственный. Я была маленькой, и огромные размеры арфы меня даже пугали.

Однако оказалось, что в той музыкальной школе была небольшая французская арфа. Именно на ней я и начала заниматься. Параллельно я училась играть на фортепиано — это было обязательной частью обучения, — но основным инструментом оставалась арфа.

Очень интересным был и состав преподавателей. Среди них было много евреев и немцев. Мне кажется, в то время вообще существовало несколько иное отношение к музыке и культуре. Эти преподаватели действительно были преданными своему делу людьми, которые без остатка служили искусству.

На сцене я оказалась уже в семь лет и с тех пор участвовала в концертах. После музыкальной школы поступила в училище, затем в консерваторию. Сначала училась в Тбилиси, а потом переехала в Москву и продолжила образование в Московской консерватории.

Кстати, помимо музыкального образования, я ещё и физик. Да-да, не удивляйтесь. Родители считали, что музыка — для души, а получить более «конкретную» профессию необходимо.

Именно совет Арама Хачатуряна привёл меня в Ереван

Когда Арам Хачатурян приезжал в родной Тбилиси, где он родился, невозможно было представить, с каким восторгом и почтением его встречали. Организовывались концерты, на которых исполнялись его произведения.

Во время одного из таких визитов должна была прозвучать кантата-баллада «Ода радости» для солиста, хора, ансамблей скрипачей и арфистов и симфонического оркестра.

Представляете, в произведении участвовали шестнадцать арфистов, и одним из них, по счастливому стечению обстоятельств, была я.

Арам Ильич очень любил арфу и практически всегда включал её в свои симфонические произведения.

Когда репетиция закончилась, Арам Ильич подошёл ко мне и спросил:

— Ваша фамилия?

Я ответила. Тогда он сказал:

— Когда закончите консерваторию, обязательно переезжайте в Армению.

Моя мама присутствовала на репетиции. К тому моменту она уже сама подумывала о переезде, поскольку в Ереване жила моя тётя. Услышав слова Арама Ильича, мама окончательно приняла решение, и мы переехали на историческую родину.

Учителя видели во мне сольную исполнительницу, но я связала своё будущее с оркестром

В Ереван мы переехали в 1975 году. В Симфоническом оркестре Государственного радио Армении в то время требовался арфист. Я подала заявку, и главный дирижёр оркестра Рафаэль Мангасарян, услышав моё исполнение, предложил мне занять вакантное место.

В тот же год я выступала в разных залах и в составе ансамблей, и как солистка.

На одном из концертов присутствовал тогда ещё главный дирижёр Государственного филармонического оркестра Армении Давид Ханджян. Он пригласил меня в оркестр.

И вот уже ровно полвека я служу в том, что сегодня называется Национальным филармоническим оркестром Армении.

Конечно, мои учителя видели во мне сольную исполнительницу. Но я решила связать свою основную деятельность и своё будущее именно с оркестром — и это было правильное решение.

Наш оркестр возглавляли замечательные дирижёры, и каждый из них оставил свой след. Но особенно хочу отметить тех, кто сыграл в его истории особую, значительную роль: Давида Ханджяна, Валерия Гергиева, Лориса Чкнаворяна и Эдуарда Топчяна, который руководит оркестром уже более четверти века.

«Я в шоке. Зал смотрит на меня, а Топчян, ничего не подозревая, взмахивает палочкой — и оркестр начинает играть»

Арфа — очень сложный инструмент, и, возможно, именно поэтому её выбирают немногие. Во-первых, она тяжёлая. Кроме того, весь вес инструмента арфист удерживает правым плечом и ногами, одновременно работая педалями. То есть мы играем, практически не имея никакой опоры.

Во время концертов иногда происходят весьма курьёзные истории. Расскажу одну из них.

Мы были на гастролях в Берлине. На сцене, немного в стороне и на возвышении, стояла арфа, поэтому я была хорошо видна зрителям.

Мы должны были исполнять Пятую симфонию Шостаковича, в которой у арфы достаточно большая партия.

Эдуард Топчян уже выходит на сцену, и в этот самый момент у арфы рвётся средняя струна — та самая, которая непосредственно нужна в этом произведении.

Я в шоке. Зал смотрит на меня, а Топчян, ничего не подозревая, взмахивает палочкой — и оркестр начинает играть.

Я знала, что на европейских сценах обязательно оставляют в специальном ящике запасные струны. В Америке, например, этого не делают.

Я вижу, что ящик находится возле рояля. Начинаю играть, а в паузах своей партии ногой постепенно придвигаю к себе ящик, открываю его и с огромным трудом меняю струну.

Как бы то ни было, к четвёртой части симфонии, когда без этой струны мелодию уже невозможно было исполнить, я успела установить новую.

Всё это время зрители и музыканты оркестра не сводили глаз с моих действий. И только Топчян так и не узнал, что произошло.

Беседовала Рузанна Мкртчян