• Секс как эликсир молодости: как миллиардер Галуст Гюльбенкян пытался продлить жизнь с помощью конвейера любовниц  

  Галуст Гюльбенкян вошел в  историю как гениальный предприниматель и филантроп. Однако его личные архивы, рассекреченные в Лиссабоне, и детальные исследования современных биографов (таких как Джонатан Конлин) рисуют портрет глубоко порочного, деспотичного и психически нездорового человека...

• «Я нашла своего Аватара»: Наталья Ротенберг призналась в любви к Bentley

  Наталья Ротенберг продемонстрировала свою любовь к автомобилям класса люкс и призналась, что давно испытывает особую слабость к британскому бренду Bentley...

Этот разговор сознательно не задумывался как интервью. Для нас свобода общения была важнее жанровых рамок. Получилась дружеская беседа, которая всё время ускользает от готовых формулировок: от глянца — к творческой свободе, от профессионализма — к безответственности, от Еревана 90-х — к искусственному интеллекту, от сомнений — к поиску и, наконец, от памяти — к разрушению, которое и оказывается способом сохранения. Я  собиралась говорить об искусстве, но довольно быстро выяснилось, что разговор вообще не об этом. Он о памяти и свободе, ремесле и вдохновении. О  Боге и космосе, который внутри. 

—  Илья, я знаю тебя много лет и, когда думала, как тебя представить, поняла, что это неожиданно сложно. Наверное, потому, что любое определение тебя сразу немного упрощает. Тут так и просятся эпитеты, но приберегу их, пожалуй, до твоего дня рождения. Кстати, напомни, когда он у тебя?

—  В апреле, но все поздравляют сегодня.

—  Узнаю руку мастера! И всё же, как сегодня представлять Илью Варданяна, если говорить о том, чем ты занимаешься?

— После ковида в 2020 году, я сознательно обнулил все свои знания и накопленный профессиональный опыт, культурные и эстетические ориентиры, проще говоря — обнулился. Мне было важно снова оказаться в точке, где ничего заранее не известно и где ты не воспроизводишь самого себя. А самоидентификация — это, по сути, вопрос формулировки, которая неизбежно очерчивает границы, а я в принципе избегаю необходимости формулировать себя в творчестве.

— Давай тогда попробую сделать это я. Если посмотреть на твой бэкграунд, ты давно стал одной из знаковых фигур российской фэшн-фотографии.  Не буду перечислять все регалии: тебя называли мэтром российской модной фотографии, с тобой работали крупнейшие глянцевые издания: Vogue, GQ, Tatler, Esquire, Elle, Harper’s Bazaar и проч., перед твоей камерой побывали едва ли не все главные герои той эпохи. Хорошо помню, как Ольга Свиблова на открытии твоей московской выставки представляла тебя как одного из ведущих столичных фотографов. При этом есть другой Илья, которого я знаю: неформальный, совершенно не встроенный в рамки, с довольно ироничным отношением к статусам, регалиям и вообще ко всему, что пытается выглядеть слишком серьезно. Как это все существует вместе?  

— Знаешь, тут много всего совпало, наложились сразу несколько факторов. Начнем с того, что эпоха глянцевой индустрии в России закончилась. Со времен ковида все изменилось: мир, мы все, поменялся я. В то время, когда существовала индустрия, я был очень востребован. Не только я, все, кто в этом работал. Я могу без стеснения сказать о себе как о сильном профессионале, который хорошо знает свое ремесло. И вообще все те ребята, которые работали с глянцем в нулевые, — все суперпрофессионалы. Среда была такая, время было другое, понимаешь. Невозможно было находиться во всем этом постоянно и не быть профи. Но при этом я никогда не был частью  этой глянцевой тусовки. Свободное время проводил совсем с другими людьми, в другом окружении, где царила свобода творчества. 

— А где для тебя тогда проходит граница между профессионализмом и свободным творчеством?

— Ведь очень просто, пойми: в профессиональном процессе, где тебе дают бриф, творчеству остается довольно мало места. Конечно, есть нюансы, съемки, команды, герои, но, тем не менее, это не вопрос вдохновения, а в первую очередь профессионализма. 

— Ты хочешь сказать, что в фэшн-фотографии нет места творчеству?

— Я хочу сказать, что это разные вещи. Ведь что такое профессионализм? Это, по сути, умение управлять процессом и получать нужный контролируемый результат. В моем случае, если упростить, то есть задача, и мне нужно выстроить правильную последовательность действий и получить работу, которая профессионально всех устроит. Может прозвучать резко, но надо признаться, что здесь хоть и есть место для креатива, но нет свободы творчества в том понимании, о котором мы говорим. А что такое свободное творчество? Это сомнение и поиск, но никак не техническое задание.

— Как же тогда Хельмут Ньютон и Питер Линдберг? Будучи признанными корифеями, они много работали в том числе и в рекламе, то есть по техническому заданию. По-твоему, там не было вдохновения?

— Профессионал может очень хорошо решить чужую задачу, это ремесло высокого уровня. Художник же способен изменить саму постановку задачи, он может ее иначе видеть. Думаю, величие Ньютона и Линдберга как раз в том, что даже внутри коммерческого заказа они умудрялись не просто отвечать на вопрос заказчика, а формулировать свои собственные. Поэтому, конечно, вдохновение там было, но вдохновение — это ещё не синоним свободы. Можно быть вдохновленным исполнителем, а можно получить такую степень свободы, при которой заказ становится поводом для собственного высказывания. Как только появляется свобода и вместе с ней известная степень безответственности, тогда работа превращается в искусство.

— В какой-то момент у тебя сложился собственный художественный метод и появилась та самая творческая свобода. Как ты к нему пришёл и о чем он?

— Скорее изменилось само время, сам визуальный код эпохи, и я следую за ним. Ведь наше поколение сформировалось в аналоговой культуре изображения, и я долгое время работал в ручном действии и опыте необратимости. Столкновение аналогового и цифрового прошло через мою профессию, мой способ видеть и мою собственную биографию. В центре моей практики — изображение и то, как оно меняется, переходя из одного состояния в другое.

— Но перед тем как уйти в это, у тебя случился один из самых ярких твоих творческих проектов, и он был посвящен Армении.

— Да, проект Dreams of Armenia возник как раз в период, когда я уже довольно продолжительное время занимался только фэшн-фотографией.  Он стал той творческой отдушиной, которая, как я теперь понимаю, мне была нужна уже много лет. Я бы не стал даже его называть “проектом” — это то, что я вынашивал долгие годы: обрывки воспоминаний, сны, реальность, —  все то, что всегда со мной и живительно связывает с Арменией. Если бы тогда не было этого проекта, я бы задохнулся.

— Я довольно хорошо знаю эти работы, ещё с тех пор, когда ты готовил их к выставке. А твоя книга постоянно у меня перед глазами дома. Каждый раз я смотрю этот альбом немного по-разному. Для меня в этих работах много медитации, очень личной рефлексии о доме, родине, корнях. Что ты пытался там понять?

— Да. Абсолютно так. Армения сама по себе — это такой мощный источник, к которому можно постоянно припадать. И мне кажется, что любой творческий человек с армянскими корнями всегда черпает там вдохновение. Невозможно игнорировать это богатство и уникальность. Ну, как художник может это не использовать? Это абсолютно естественно.

— А что в итоге понял?

— В самом начале, когда я задумал проект в 2009 году, думал: «Я такой крутой, сейчас всё модно сниму». Но когда погрузился в материал и началась работа, как будто земля говорила: «Тихо, тихо, тихо, модник ты наш, меня надо снимать вот так». В итоге весь проект стал по визуальной подаче очень традиционным. И именно в этом оказалась суть! Мне пришлось отказаться от заранее придуманного языка и позволить самому материалу диктовать форму. Это, собственно, и понял. За это время я прошёл глубокую трансформацию, съемки заняли почти девять лет — огромную часть жизни, а в какой-то момент и стали самой моей жизнью. Это сближение оказалось колоссальным. Я как будто бы вспомнил то, что всегда знал. Это все мои воспоминания детства, эмоции, чувства, каждая фотография — это как будто бы часть меня. Поэтому это действительно очень личный проект. Это я.

— Получается, ты тогда объездил всю страну. В проект вошли также фотографии из Арцаха, что делает его для меня ещё более особенным. Какое у тебя место силы в Армении?

— Их много, но одно из любимых — Сагмосаванк. Я там снял целый разворот, и в этом, кстати, еще и мой оммаж фильму Кеосаяна «Мужчины». Но есть много других мест: Горис, например. А еще я очень люблю северные районы вдоль реки Ахурян — Амасия, Бандиван... Необъятная красота, непостижимая! Не знаю, ездят ли туда туристы, зимой дороги там заваливает снегом и сложно проехать. Эти края были, кстати, моей зоной ответственности в 90-е годы, когда я занимался благотворительностью. Тогда я был еще молодым парнем, с тех пор и полюбил.

НОСТАЛЬГИЯ

— Из наших разговоров я всегда замечала, с какой особенной теплотой ты говоришь об Армении. Мужчина ты серьезный и заподозрить тебя в сентиментальности было бы опрометчиво, но, тем не менее, это сильно ощущается. Ты родился в Ереване, твоя мама грузинка, отец — армянин. Большую часть жизни ты провел в Москве. Какой из этих городов ты все-таки считаешь своим?

— Мои любимые города — это Ереван и Тбилиси, это совершенно точно. И Москва, конечно, но Москва — это очень сложная штука. Понимаешь, Ереван и Тбилиси склеены для меня ностальгией: в первом я родился и взрослел, во втором много времени проводил в детстве, я понимаю язык, культуру. В Москве я живу, но уверен, если когда-нибудь уеду, то тоже буду ностальгировать.

Знаешь, я  хорошо помню, как после долгого перерыва вернулся в Ереван и на своем балконе три дня стоял и смотрел на Арарат. Когда ты живешь в городе, например, в том же Ереване, тебе не надо переоткрывать его для себя каждый день. Жители Еревана обожают свой город, но сомневаюсь, что ереванец каждый день стоит на своем балконе и смотрит на эту гору.

— Мне, наоборот, кажется, что все, у кого открывается такой вид из окна, именно так и делают!

— Слушай, ты же не смотришь каждый день на свою красивую левую руку и не восторгаешься тем,  как совершенно она устроена, например. Она просто твоя, так же и с горой, это спутник твоей будничной жизни. Это уже часть тебя.

— Мне кажется, что дело здесь в другом, в той самой ностальгии, о которой ты говоришь. Это три дня на гору смотришь, и пойди это объясни словами.

— Ну конечно. Гуляешь, скажем, по Москве, где все ровно, а потом попадаешь на какой-нибудь переулок на Таганке, где резкий подъем и становится ух как, я тогда вспоминаю ереванские улицы. Если мы лишаемся чего-то, то начинаем понимать, какое место это занимало в нашей жизни. Когда уезжаешь, то начинаешь понимать, что этого тебе не хватает…

— Ностальгия определенно возвеличивает. Прошлое вообще много выигрывает от расстояния, мне кажется. Я, например, искренне считаю, что такого воздуха, как с утра в Ереване “больше нигде в мире нет такого”, и это ведь никак не опишешь. Можно было бы назвать это эффектом Мимино, кстати…

— И не надо, эти вещи невозможно объяснить. Но если бы ты жила всю жизнь в Ереване, у тебя бы не возникло мысли сконцентрироваться на этом факте, как-то его сформулировать для того, чтобы объяснить. Это было бы непреложно.

— Заметь, ты в начале перечислил три города, но говорим мы только об одном. Что для тебя Ереван?

— Это сложный вопрос, потому что как раз-таки ощущение любимого города сейчас изменилось. Взрослое осознание Еревана у меня связано с советским периодом и тяжелыми временами начала 90-х. Тогда ведь все и поменялось, потерянные ереванцы испытывали смешанные чувства. Город на глазах стал депрессивным, сжался. Но притом, как бы ни было тяжело, это было прекрасное время. Вот в этом и свойство человеческой памяти.

— И что ты тогда ощущал ты?

— Несмотря на всю странность ситуации для меня, молодого парня, всё происходящее было довольно понятно. Надо было выживать. Сейчас, когда оборачиваюсь, страшно представить, через что мы прошли. Но в том-то, наверное, и свойство человеческой психики, а тем более психики юного человека: не то чтобы игнорировать, но не осознавать в полной мере масштаб происходящего. Взрослым было безусловно тяжелее. В то время я работал волонтером, помогал развозить продукты по стране, тогда то и понял, что тяжелее всего пришлось именно пожилым людям, живущим в городах. В деревнях выжить было относительно проще в плане обогрева и еды, а для одиноких стариков в Ереване жизнь остановилась.

— Где ты работал? Работы никакой ведь не было.

— В то время я развозил гуманитарную помощь, раздавал одиноким старикам керосин. Тогда и пришлось столкнуться с разными людьми, потрясающими! Для меня, молодого человека, открылся целый мир. Помню, как познакомился с совершенно удивительным человеком, ему было за восемьдесят, жил он в Ереване один. И каждый раз, когда я к нему приходил, он рассказывал мне истории своей жизни. Например, о том, что выиграл международную мотогонку, первым из СССР, и что в честь этой победы Сталин подарил ему Harley-Davidson. Ты только вообрази! Показывал мне газетные вырезки, рассказывал истории, он был потрясающий в своей абсолютной любви к жизни. Для меня, девятнадцатилетнего парня, это было невероятно кинематографично. Невероятный пласт информации, который открывался через случайные встречи, чужие судьбы, разговоры. Настоящая Одиссея: ходишь и встречаешь разных людей. Сейчас понимаю, какая для меня тогда это была внутренняя трансформация. Кстати, в основе моего сегодняшнего арта тоже лежит принцип трансформации — идея сохранения через разрушение.

— Признаюсь, что и я с теплотой вспоминаю те блокадные годы. Занятия при свечах и тетрадь, заляпанная жирными восковыми пятнами, темные вечера, холод, когда все собирались в одной комнате, так как обогреть всю квартиру было невозможно. Но при была зашкаливающая теплота человеческого общения.

— Естественно, при всех негативных моментах это была очень наполненная жизнь. Лично мне она тогда дала много осознания, развития, и в этом была своя прелесть. Но когда сейчас оглядываюсь, перебираю все эти образы и бытовые моменты, то понимаю, насколько тяжело было нам выживать. Только спустя время осознал, как глубока на самом деле была эта трагедия для ереванцев.

 — А кто для тебя настоящий ереванец?

— Для меня это, скорее, свойство. Свойство любить этот город, уметь его чувствовать, понимать в разных состояниях. Это такое ощущение, возможно эфемерное, как с воздухом по утрам, о котором ты говоришь.

— Мы все время говорим о памяти. Не знаю, как у тебя, но для меня детство — это огромный источник вдохновения. Какое яркое впечатление ереванского детства у тебя?

— Ну, конечно! И я туда часто возвращаюсь. Хорошо помню, как дядя Леня, известный аккордеонист из Ленинграда, приезжал к нам в гости в Ереван, а делал он это довольно часто. Мы тогда жили на улице Сарьяна, там, где начинается подъем в Конд, жили на первом этаже. Лето, жара, Ереван, все окна открыты. Тут кофе пахнет, там дрель шумит, где-то играют на рояле, —  характерный саундтрек ереванского двора. И вот, дядя Леня устраивался дома со своим аккордеоном и начинал играть. А так как окна были открыты и музыка наполняла весь двор, то люди со всей округи  собирались, садились напротив и слушали. Эти концерты на Сарьяна, 24, я часто теперь вспоминаю. 

— Это очень по-еревански. Но именно в 90-х это исчезло

— Да, в девяностые это ушло, город потерял способность радоваться, была беспросветная тоска. Но хочу тебе сказать, что у меня есть ощущение, что сейчас это все возвращается. Я имею в виду не буквально дворы, а концептуально —  эту тягу вынести радость на улицы, сделать ее общей, чтобы непосредственно каждый мог бы стать частью перформанса: все эти танцы, фестивали.

— Да, мэрия сильно старается давать людям «зрелищ», и это работает

— Дело не в этом, я о самих людях. У армян есть этот огромный потенциал и стремление к творческому жесту, причем к такому, который способен вовлечь всех, объединить людей вокруг себя. Ереван очень доброжелателен к такой активности, он принимает и дает этому пространство и возможности. В этом отношении в Ереване сложилась уникальная среда, город стал центром притяжения свободных, творческих людей. Когда-то таким был Тбилиси, но сейчас многое там переменилось, других примеров я и не знаю. 

— Что могу сказать: оказывается, что ты очень любишь Ереван, и армянского в тебе больше, чем кажется. И, видимо, не случайно, что очки у тебя с ярко-оранжевыми стеклами. На мой взгляд, не все так однозначно, в обществе много усталости и разобщения, люди живут между пережитой потерей и необходимостью заново определить себя, но твой оптимизм меня радует. 

НАСЛЕДИЕ

— Мы с тобой сидим на автомойке, превращенную в модный бар в одном из самых любимых моих районов — Китай-городе.  В последнее время здесь все больше ощущается стремление не просто сохранить наследие как замороженный памятник, а превращать его в живые современные пространства. Молодежь пьет ванильный раф в кафе при монастырях, снимает рилсы, и никого это уже не смущает. Несколько лет назад было сложно вообразить, что в довольно закрытых, консервативных пространствах может появиться такая движуха. Справедливости ради надо сказать, что это мировой тренд, но тем не менее. Как думаешь, то, что происходит сейчас с Ереваном, оставит ли шанс на такое переосмысление  или мы потеряем исторический облик города раньше?

— Слушай, на всем протяжении веков мы видели, как легко все сносилось, разрушалось, потом восстанавливалось. Возможно, именно поэтому мы так остро понимаем культуру  сохранения. Армяне существуют на фоне археологических артефактов на протяжении многих веков. Я вообще считаю, что у нас заложен ключ к источнику цивилизации, понимаешь? И наша миссия в сохранении этого начального кода. Мы хороши тем, что в нас это заложено: способность сохранять память. Поэтому мне кажется, что это проявление древней культуры возобладает.

— А как же умение созидать? Мне казалось, что мы созидающая нация и именно это и скрепляло фундамент нашей идентичности.

— У нас есть огромный потенциал, мы многого достигли во многих областях, но вот сейчас, по-моему, тупик. Мне кажется, что мы пережили этап, когда создавали симулякры и множили мощный, богатый и, кажется, нескончаемый источник мировой культуры. И, кажется, сейчас как раз пришло время создать что-то своё и актуальное — то, что дышит сегодняшним воздухом. Откровенно говоря, я в постоянном поиске таких проявлений в искусстве. Хочется, например, послушать что-то совершенно новое в музыке. Сначала не на что было обратить внимание, но в последнее время я уже стал находить. И хоть этого и мало, но ведь стало же появляться! У меня такое ощущение, что эта энергия постепенно накапливается и будет какой-то рывок. Долго запрягаем, много ошибаемся, проходим через боль, рефлексии, но потом делаем рывок.

—  Опять боль… А у нас возможны другие сценарии?

—  Это главный вопрос для меня сейчас, так как в этом тезисе и заключается философский подход моего творческого метода, о котором я упоминал. Чтобы сохранить идентичность, проходя через все испытания (в моем случае — это различные медиумы), надо потерять свое тело. Сущность выживает именно потому, что перестаёт быть привязана к форме.  У меня есть такой тезис: “эвакуация потерь”. Так вот потери — это именно разрушение, но именно через потерю мы сохраняем идентичность. Это важный фактор, невозможно пройти через всю эту историю, не изменившись.

— Я, честно говоря, не большой поклонник концепции «сначала надо хорошенько пострадать, чтобы все было хорошо», но ладно — человечество со времен Гильгамеша очень любит этот сюжет. И всё-таки, шумеров давно нет, а мы винные фестивали устраиваем. Ты понимаешь, как нам это удается?

— В этом и есть уникальный момент. У нас связь не потеряна. Нам не нужно лезть в архивы, чтобы извлечь память. Для нас  это не законсервированная, а абсолютно живая история, она всё время в нашей оперативной памяти. Кстати говоря, это опять к вопросу о сохранении. И ключевое здесь то, что  как бы ни менялся мир и как бы мы ни воспринимали и адаптировали мировую культуру, из раза в раз мы обращаемся к нашему источнику и из его глубокого неисчерпаемого дна достаем смыслы и заново их пересобираем. И как бы ни загрязняли, этот источник всегда остается чистым. Взять, вот, музыку, например, или танцы.

— Комитас…

— Да, да, именно. Видимо, у нас действительно есть какой-то ключ к работе с древним материалом. Комитас ведь не просто собрал и обработал то, что было до него. Он переплавил огромный материал, извлеченный из этого источника, заново его изучил и, переработав, фактически перезаложил основы национальной музыкальной культуры, будущее определил. 

Мне кажется, в этом и есть палитра армянского народа, она состоит из самых древних слоев, настолько древних, что мы сами иногда этого не осознаем. И традиция для нас — это не музейный экспонат, а источник бесконечного вдохновения, тот самый чистый источник, понимаешь. И, возможно, одна из наших сильных сторон именно в этом.

ТВОРЧЕСТВО 

— Вот объясни мне как художник одну вещь. Возьмем эпоху Возрождения, тогда все было вполне понятно: сначала ты долго учился у мастера в какой-нибудь боттеге, потом становился мастером сам, добавлял что-то своё — и искусство потихоньку двигалось вперёд. Я хочу сказать, что существовали вполне внятные критерии мастерства, было понятно, в чём именно состоит умение художника и по каким признакам его можно распознать. А какой критерий оценки произведений искусства сейчас и что определяет мастерство в современном искусстве сегодня? 

Я сознательно не хочу уходить в дискуссию о банане Маурицио Каттелана, приклеенном скотчем к стене, который называют одним из самых громких историй современного искусства, но ты понял, о каком сравнении идет речь. 

— Подробная дискуссия у меня в голове все время. Можно взять абсолютно любой тезис и, логически рассуждая, подтвердить его. И ровно наоборот: использовать противоположный и так же его подтвердить. Мы живем в эпоху преизбытка художественного опыта, когда прежние критерии уже не работают. Поэтому критерия здесь нет. Но скажу другое, я пришел к тому, что это вообще не задача художника каким-то образом встраивать свой талант в подтверждение того или иного культурологического тезиса.

—  Хорошо, а как быть с теми, кто называет себя художником, но карандаша в руках толком не держал, не может даже лошадь нарисовать. Конечно, всегда можно сказать: я художник, я так вижу...  А ты, кстати, лошадь нарисовать можешь?

— Да. Но вопрос не в этом, а том, ты ждешь от этого рисунка. Реалистичности или чего-то другого? Сейчас все усложнилось

— Или упростилось?

— Как угодно, есть куча способов прийти к свободному творческому самовыражению. Надо понимать, что подход ко всему изменился. Неважно, какой вход в сферу ты используешь, откуда начинаешь движение, но если ты испытаешь творческое вдохновение и следуешь творческому акту, то ты всегда придешь к центру, откуда бы ты ни пошел. “За этим движением скрывается вечность, а это есть Бог», — Рикардо Мути это сказал. Если ты углубляешься, то любое движение внутрь этого процесса непреложно приводит к одной точке. 

—  А будет ли потребность в Боге у  искусственного интеллекта?

— Этого я тебе не скажу, но из того, что более реально предугадать, это то, что искусственный интеллект совершенно точно довольно кардинально изменит нашу жизнь. И определенно это коснется абсолютно всего, в том числе и искусства. 

 — В своем творческом методе ты используешь ИИ?

 — Пока сознательно нет. Но это не означает, что я откажусь от него в будущем или оно меня пугает. Пугает то, что не можешь контролировать, но это свойственно нашему поколению, которое живет на стыке, ведь у нас опыт аналоговый. Мы с тобой уже говорили о том, что мы научены ностальгировать по потере, мы наделяем  дополнительными смыслами то, что было в прошлом, просто потому, что нам это свойственно. В этом смысле следующее поколение будет другим, я без страха смотрю в будущее. 

 — Ладно, с лошадью разобрались. Но тут появляется искусственный интеллект и выясняется, что он и лошадь нарисует, и текст напишет, и музыку сочинит. При чем за несколько секунд и без долгих лет обучения. Если изображение, текст, музыка – почти все, что раньше требовало мастерства и времени, теперь может возникнуть за несколько секунд, в чем тогда будет заключаться сам творческий акт, о котором ты упоминал? И кого мы вообще будем называть художником?

— У меня много противоречивых мнений, вплоть до радикальных: возможно с развитием ИИ отпадет само понятие «художник» в привычном нам смысле. А творческая потребность вероятно трансформируется и будет удовлетворяться каким-то другим способом. В 80-х годах, когда я думал про двухтысячные, мне казалось, что человечество будет развиваться во вне, уйдет в освоение космоса. Но оказалось, что процесс пошел внутрь. Мы получили новую форму разума. Космос оказался внутри.

 — Как ты чувствуешь время, в котором мы сейчас живем?

 —  Сейчас уникальный момент, который заключается в том, что мы стоим перед глобальной сменой системы координат. Происходит интересная вещь: уплотняется отношение ко всем творческим практикам и технологиям до появления искусственного интеллекта. То есть ИИ — это следующий эволюционный шаг, который сделает мир вообще другим. Что останется от старого, в каком качестве оно будет существовать и будет ли вообще, какой будет механизм перехода, никто не знает. Поэтому я и говорю об уникальности момента, и я нахожусь как раз в этой художественной парадигме, когда прошлое еще не ушло, а будущее уже формируется. Это довольно короткий период, когда столкновение с неизвестным неизбежно. И на месте этих столкновений возникают артефакты разрушений. И с этими артефактами я и создаю свое искусство. Это очень короткий период, и он не повторится.

 — В начале нашего разговора ты сказал, что не готов формулировать себя в творческом плане. А если оставить творчество в стороне — кто такой человек Илья Варданян?

 — Я, наверное, ереванец того разлива. И эта надпись на руке (показывает татуировку на запястье: «Ի ՍՈԼՆՑԵ ՆՈՎՈՅԵ ՆԱՄ ԴԱՐԻՏ ՈՒՏՐՈ!» («И СОЛНЦЕ НОВОЕ НАМ ДАРИТ УТРО» - прим. редакции) очень символичная штука для меня. Прочитать её могут немногие — только те, кто знает оба языка. А понять, что она на самом деле значит и откуда взялась, — ещё меньше. Лос-Анджелес этого не поймёт. Но я и не Лос-Анджелес. Я — Ереван.

Беседовала: Зара Аджемян

Фото: Арсен Галстян

Следите за NEWS.am STYLE на Facebook, Twitter и Instagram